Клянусь вашим здоровьем!

КЛЯНУСЬ ВАШИМ ЗДОРОВЬЕМ!
(Отрывки из книги)

 «Запорожец» и угонщики

«Я сказал, Горбатый!» Хрестоматийный приказ Жеглова-Высоцкого каждый раз возвращает меня к «Запорожцу», именуемому в народе «Горбатым». Наш был небесно-голубого цвета и очень проворный. Насмешки в адрес первого изделия запорожского автозавода «Коммунар» меня раздражают и сейчас, а во второй половине шестидесятых, когда достать хоть что-нибудь двигающееся на колесах было невероятно трудно, я воспринимал их, как личное оскорбление. Тем более что именно в этой машине в пятнадцатилетнем возрасте начал свою водительскую биографию. Правда, отец, сажая на колени, порой доверял крутить баранку еще в «Москвиче», но на педали тогда он нажимал сам. По-настоящему же, гордо располагаясь в водительском кресле в одиночку, я стал рулить только в «Горбатом». Имел наглость ездить без прав даже к морю. Правда, рядом был отец с знакомой уже читателю красной книжечкой.

Часто подвозил его на съемки. Самыми интересными были поездки в Конча-Заспу на базу киевского «Динамо», которая уютно располагалась по соседству с лесом из корабельных сосен и умопомрачительно пахнущим травами лугом. Там папа всегда пересекался с легендарным Рафаилом Моисеевичем Фельдштейном. Тот относился к отцу с симпатией, меня трепал по густой тогда шевелюре. Бросая в мою сторону хитрый взгляд, порой заводил речь: мол, неплохо бы пацана познакомить с очень хорошей девочкой – имел в виду, конечно, свою дочь. Рафа, как по-свойски называл его весь Советский Союз, сорок лет был администратором киевского «Динамо», пережил в команде 22 тренеров. Когда-то сам стирал форму, чинил бутсы, зашивал мячи. О нем говорили: Рафа может абсолютно все – хоть атомную бомбу по сходной цене достать. Где бы ни появлялся, оказывался в самом центре непременно шумной компании. Он был глуховат, но каждый мечтал, чтобы Рафа его обязательно услышал – потому-то все рядом с ним орали. Правда, порой закрадывалось подозрение, что со слухом у этого человека не все так катастрофично. Я даже предполагал: иногда Рафа, часто моргая, глухого «включал» специально – просто не хотел чего-то слышать. Папа же в разговоре с ним почти не кричал, и Рафа его прекрасно понимал. Когда в шумном окружении сам начинал что-то рассказывать, говорил негромко, и народ, ловя каждое его слово, затихал. Афоризмы Рафы знал весь Киев. Помню, в начале перестройки от него услышал: «Сейчас такое время, что лучше в тюрьме пересидеть».

Но давайте вдохнем упоительный воздух Конча-Заспы. Папа оставлял «Запорожец» на небольшой площадке для гостевых машин и обвешанный кофрами, как вокзальный носильщик поклажей, отправлялся на съемку. Через несколько часов, нащелкав множество сюжетов, под грузом аппаратуры и впечатлений плелся назад к «Горбатому». Однажды  машину не обнаружил... Замечу, в то время любой автомобиль считался чуть ли не состоянием, крошечный «Запорожец» стоил почти, как квартира. Увидев, что «Горбатого» нет, папа побелел. Несмотря на висящие на нем пуды фотокамер и объективов, стал лихорадочно метаться по базе. Ничего не понимал, ничего не находил. Сначала даже не замечал, как, наблюдая за его шараханьем, хохотали в кулак Владимир Мунтян с Евгением Рудаковым. И только столкнувшись с ними взглядом, уразумел, кто воры. Под пытками, а заодно и шутками моментально успокоившегося отца лучшие в ту пору футболисты СССР (на двоих 13 золотых медалей всесоюзного чемпионата!) раскололись. Оказывается, дело было так. Увидев, что фотокорреспондент в спешке не закрыл на ключ дверцу машины, «угонщики» проникли в автомобиль и, сняв с тормоза, тихонько откатили его в укромное местечко у котельной. Вся команда мгновенно узнала о розыгрыше и, смакуя его, покатывалась со смеху. Мне за папу и «Горбатого» стало обидно. Тем более, не знал, как отомстить. Мало того, что «Волги» Муни с Женей были заперты на все замки, так еще по площадке, где стояли машины футболистов, разгуливали кормившиеся на базе псы, которые явно без симпатии поглядывали на любых незнакомцев.

Но со временем реванш мне все же удался. Летом 1977-го, когда Рудаков только закончил игровую карьеру, оказался с ним в спортивной делегации, летевшей на БАМ.В самолете коротали время за преферансом, и мне удалось выиграть у него несколько рублей. Конечно, это была еще не вендетта. Месть состоялась пару дней спустя на поле стадиона в поселке Ургал. Рудакова, который привычно вертел в руках футбольный мяч, плотным кольцом окружили бамовцы и наперебой задавали вопросы.


БАМ. Поселок Ургал. 1977 г.

Знаменитый вратарь, смахивая со лба капли пота, с трудом успевал отвечать на многочисленные «почему». У меня, конечно, был с собой фотоаппарат, и я, предвкушая удачный кадр, начал снимать эту сценку. Видимо, чересчур активничал... Евгений, с которым мы в поездке успели сдружиться, вдруг занервничал: "Вот ты все щелкаешь, вздохнуть не даешь. А сам-то в футбол играть умеешь? Спорим, не забьешь мне пенальти! С проигравшего бутылка шампанского!"  В глазах строителей вспыхнул живой интерес. А у меня в памяти тут же всплыла история с угнанным «Запорожцем» - представлялась отличная возможность отомстить за отца и «Горбатого». К тому же почувствовал себя ответственным за честь всех спортивных журналистов. В общем завелся и принял вызов. А что, ведь играл когда-то в студенческой команде!


Евгений Рудаков

Теоретически же подкован был блестяще - регулярно читал футбольную периодику. Один из бамовцев установил мяч на одиннадцатиметровой отметке, а знаменитый голкипер встал между штангами. Признаться, я в тот момент затрясся. С линии ворот в глаза мне смотрел человек, трижды признававшийся лучшим голкипером СССР, взявший пенальти в полуфинале Euro-1972, так сыгравший за год до этого с испанцами в Севилье, что после матча генералиссимус Франко специально зашел в раздевалку советской сборной пожать ему руку. Оказавшись в одиннадцати метрах от футбольной звезды, я о небесно-голубом «Запорожце» почти не думал. Зато явственно ощущал, как коленки набиваются ватой. Сам удивляюсь, что удалось справиться с волнением. Очень этим горжусь.

И, конечно, помогла теория. Я знал: бить надо в левый от Рудакова угол и обязательно низом, ведь высоким  вратарям (рост Евгения - за 190) это неудобно. В общем все сделал, как по учебнику, и Рудаков лишь проводил глазами мяч, который я со средней силой послал впритирку со штангой. На поле раздались жидкие аплодисменты – строители явно не ждали, что голкипер-чемпион пропустит гол от назойливого репортера. Я же и сейчас, закрывая глаза, в мельчайших подробностях помню тот пенальти. И восторженную реакцию отца после моего рассказа о мести Рудакову. Оглядываясь с высоты сегодняшнего дня, с уверенностью заявляю: это был мой лучший в жизни удар по мячу.

Шампанское Евгений Рудаков отдал в Киеве.

 Соус

Жора обожает вкусно поесть. Поэтому после первой моей поездки в Узбекистан с Екатериной Ивановной я посчитал своим долгом рассказать ему о возбуждающих запахах шашлыка, плова, лагмана и прочих местных яств на ташкентских улицах, о сахарном янтарном винограде, «кровавых» с мелкими черными косточками арбузах, душистых сладчайших дынях на городских базарах. Жора внимал каждому слову, а по окончании повествования задавал много вопросов. Мой вдохновенный рассказ произвел на него столь сильное впечатление, что он твердо решил: при первой же возможности - в Ташкент! И когда такая представилась, предложил мне, в его глазах почти узбеку, слетать в командировку вместе.

Поездка запомнилась. Началось с самолета, в салоне которого множество раз подряд крутили замечательную песню со словами «однажды в полете мотор отказал». Когда один из пассажиров нервно бросил стюардессе, что неплохо бы сменить пластинку, в авиалайнере запустили другую известную мелодию - «голос твой теряется вдали». В Ташкенте нас поселили в новенькой гостинице, администратор которой сразу же поведал: «Вам наверняка будет очень интересно узнать, что отель построен именно в том месте, где находился эпицентр знаменитого землетрясения 1966 года». Мы жили с Жорой в одном номере, и по ночам каждый из нас иногда подкрадывался к кровати соседа и, слегка приподнимая ее, по мере сил раскачивал.

Несмотря на кучу поводов посмеяться, Жора был крепко расстроен. Дело в том, что тогда, в августе 1978-го, из хлебного города Ташкента начисто исчезло мясо. Как класс. Как воскресенье в понедельник. О шашлыке, басме или умопомрачительном оши бехи можно было только мечтать. Мы даже сфотографировались у объявления на витрине магазина: «Мяса, кур сегодня не будет». У пребывавшего в печали Жоры закрадывались серьезные подозрения: а не разыгрывал ли я его, когда после первой ташкентской поездки восторженно рассказывал об аппетитных местных ароматах? Но, признаться, меня самого огорошило, что меньше, чем за два года очень даже мясной город превратился в, можно сказать, вегетарианский. Однако не голодать же, в конце концов!

 Мы налегали на картошку, каши и, конечно же, на горячий лаваш, который с сочным виноградом или кусками медового арбуза шел превосходно. За фруктами и овощами ездили на Алайский базар или, как мы его называли, выставку достижений узбекского народного бахчеводства и садоводства. Где взять слова, чтобы описать это пиршество сочных сладких плодов, впитавших в себя пылкое среднеазиатское солнце, нежный игривый ветер и чистой воды утреннюю росу! Эх, понеслась рука... Но все сущая правда.

Однажды мы положили глаз на огромную золотистую дыню, оказавшуюся чуть ли не на самой вершине высокой горы из себе подобных плодов. Аксакал с седой козлиной бородкой не без труда достал ее для нас и, крепко держа в руках, сообщил:
- Два рубля цена.
- Рубль! – выпалил Жора. И тоже положил ладони на теплые крутые бока дыни, а потом попытался прижать ее к груди.
- Два, - уперся аксакал, не выпуская плод. И, учащенно дыша, потянул его к себе.
- Рубль!
- Два!
- Рубль!

Энергичное перетягивание дыни продолжалось довольно долго. До тех пор, пока Жора не сдался:

- Хорошо, два.

Старик просиял, как будто только что удачно выдал дочку замуж. И выпустил дыню из рук. Жора быстро положил ее в сумку и тут же с невозмутимым лицом вручил продавцу рубль, который тот мигом сунул в карман не очень свежего полосатого халата. Аксакал по-прежнему излучал большое человеческое счастье - торг выиграл! Похоже, даже забыл, за какую цену держался. Главное, не уступил! Я щипал себя, чтобы не заржать, как ишак.

- Доброго здоровьичка! – пожелал на прощание старику Жора.

- И вам, - приветливо улыбнулся аксакал.

Дыня за рубль оказалась бесподобной!

На базаре в Ташкенте. 1978 г.

Где-то через неделю дивные узбекские фрукты и овощи стали  слегка надоедать. Наши молодые организмы все настойчивее требовали: «Мяса!»

У знакомого ташкентского журналиста я выведал, что в кафе-столовой на одном из базаров, если очень повезет, можно нарваться на жареную курицу. Помчались туда уже наутро. Только переступив порог общепита, увидели: кого-то крепко, от души бьют. У размахивающих кулаками мужиков узбекские слова складно перемежались с нехилым русским матом, которому местный акцент придавал особый колорит. Радовали и словосочетания. «Сука такой!» - доносился до нас довольно высокий голос одного из не очень активных участников рукоприкладства. Вскоре какого-то человека с откинутой назад головой и замутненными глазами поволокли по полу к выходу – за ним на потертом линолеуме оставались кровавые полосы. Мы молча уселись за слегка шатавшийся серый столик, на котором было выцарапано много русских слов. Сразу же бросилось в глаза, что их правописание трактовалось очень свободно. В ожидании, пока кто-то из заведения подойдет, пялились по сторонам. Вокруг в горячем тумане, пропитаннном кисло-сладкими запахами не самых свежих харчей и настоенного на духоте пота, узбеки в длинных халатах споро уничтожали еду. Набитые щеки не мешали им громко переговариваться. Порой в пылу темпераментной болтовни вместе со словами изо рта мужчин вылетали крошечные кусочки пищи. На них через мгновение усаживались зеленовато-перламутровые мухи. 

Прошло не более получаса, как нас заметили.

- Куры есть? – одновременно выпалили мы с Жорой.

- Сегодня найдем, - кивнул человек со скорбным, покрытым каким-то нечистым загаром лицом. Официант был вовсе не в рубашке с бабочкой, а в свободно сидевшей с большими карманами кофте, на голубоватом сукне которой хорошо просматривались обильные масляные пятна.

- Куры свежие? – задал я всегда волнующий меня вопрос.

- Не очень, - виновато улыбнулся официант. - Но соус все убьет.

Мы были молоды, голодны и понадеялись на соус. Через каких-то сорок минут нам, наконец, принесли по половинке курицы, распластанной у каждого на большой плоской тарелке. «Мечта сбылась!» - победно вскрикнули мы с Жорой и впились крепкими зубами в восхитительное, как нам казалось, тело птицы. Увы, первый, столь долгожданный укус жутко расстроил. Курица была настолько сырой, что в голове у меня даже пронеслось: «А не брызнет ли из нее кровь?»

Чехвостя почем зря повара, громко стали звать грустного, но правдивого официанта. Когда он откликнулся, объяснили, что птица несъедобная, и вежливо попросили дожарить. Хотя в данном случае больше подходило слово зажарить.

«Всегда пожалуйста», - произнес разносчик еды и скрылся с нашими порциями в туманной мгле общепита. Очередные полчаса в ожидании вожделенной курицы тянулись томительно, бесконечно. Даже подумалось: «Может, надо было слопать в том виде, в каком принесли? Черт с ней, что сырая...»

Но, наконец, официант! На огромном подносе он нес штук двадцать в несколько «этажей» тарелок с обольстительными, слава богу, готовыми к употреблению курицами.

- Берите, - скомандовал он, слегка наклонившись.

- А какие наши?

- Откуда я знаю? Все надкусывают, а потом просят дожарить...

Доведенные безмясной диетой до кипения желудочного сока, мы сомневались меньше секунды - даже не переглянулись. А потом дружно хватанули с подноса по самой большой курице. И безжалостно расправились! Спустя годы, вспоминая о Ташкенте, я и Жора в один голос твердили: тот день был лучшим в командировке. Тем более что к вечеру животы совершенно не болели – соус и вправду все убил.